– Ну, ты все-таки будь там осторожнее…

Степа понимал, что я вру.

Тот самый офицер, что позже звонил мне по поводу медали, тогда с любопытством осмотрел меня: вонючая футболка, которую я не снимал уже неделю, лицо в грязных разводах, локти, содранные в кровь от ползания по-пластунски… Пальцы, судорожно сжимают фотоаппарат.

– Ну, у тебя и работа…

– А у тебя?

– У меня хотя бы автомат есть. Я в ответ выстрелить могу… А ты за это сколько получаешь?

– Вообще-то я высокооплачиваемый. Сто тысяч рублей в месяц минус тринадцать процентов подоходного. Но это зарплата, она по любому набегает, А конкретно за Осетию – ничего. Хорошо, если выговор не влепят.

– Я бы за такие бабки сюда не полез.

– Да я не за бабки.

Чеченец понимающе кивнул: он тоже «не за бабки». Я готов был поспорить, что моя зарплата была побольше, чем его. А за что тогда? Ему нравились грузины, с которыми он воевал. Он весьма критично относился к осетинам, которых защищал. А если бы кто-то всерьез сказал ему про долг и про то, что есть такая профессия, – Родину защищать, то думаю, он просто бы его послал.

Этот мужчина просто был солдатом и любил войну. Да и я увязался с ними потому, что война и мне нравилась. В общем, моя медаль оказалась чем-то вроде продолжения этого разговора: представили не за подвиги, а за то, что мы были там вместе и примерно по одним и тем же причинам. Хотя, понятное дело, вслух этого никто не говорил. А что касается чудовищного «За принуждение к миру», ну так не во власти востоковцев было назвать медаль поприличней. Скажем, «За грузинский поход».