Либерийский доллар неустойчив, и местное население старается держать все свои сбережения в американской валюте. В Монровии множество обменных пунктов, и почти во всех обычные вывески заменяют изображения американских купюр в лубочном стиле

«Если хочешь вернуться в Монровию сегодня, нужно поспешить: последняя машина уйдет через час». — «Наверное, мне нужно найти отель», — сказал я. Филип засмеялся и хлопнул меня по плечу. «Все отели закрылись еще до войны, — сказал он. — Но если хочешь, можешь остановиться у меня».

Я кивнул. Солнце быстро скатывалось за зеленую гору. Филип в последний раз выжал тряпку. «Течет, но приходится ее беречь. Новая стоит 250 долларов, у меня нет таких денег».

Когда мы подошли к дому, уже успело стемнеть. Это был такой же дом, как у всех: ржавые стены, белый крест и песчаный пол. Заменявшая дверь занавеска колыхнулась, и навстречу нам вышла тонкая женщина в застиранном клетчатом платье. «Моя жена», — сказал Филип.

Внутри на самодельном столе горела керосиновая лампа — бутылка с фитилем. В углу на сбитой постели лежала маленькая девочка. Ее глаза были открыты, но она не смотрела на нас. На висках блестел пот. «Это Рози», — сказал Филип. Рози чуть шевельнулась, повернула голову и издала едва слышный звук. «Это она с нами здоровается», — улыбнулся Филип. Скрестив руки и обхватив себя за плечи, женщина Вид на африканский буш из окна госпиталя города Боми, некогда одного из лучших в стране. Сегодня он представляет собой печальное зрелище смотрела в пол. «Рози болеет уже пятый день, — сказал Филип. — Вчера ей стало совсем плохо».

Потом мы ели рис. Филип скатывал его рукой в плотные шарики и отправлял в рот. Жена поставила рядом с Рози тарелку, положила руку на лоб дочери. Та заворочалась, скинула руку. «Пора ложиться», — сказал Филип жене. Та кивнула, ушла во двор, послышался звон споласкиваемой посуды.