93). Вот так, ни много, ни мало — походя, без глубокого анализа “многотомья”. А, может быть, подобная оценка более подходит к тем двум десяткам книг о воспитании коммунистической морали, которые написал сам Волкогонов в 1973-1988 годах? Что же касается творческого наследия Н. К. Крупской, то оно огромно, многогранно, и некоторые ее работы (например, брошюра “Женщина-работница”) получили высокую оценку в печати еще в начале XX века. Толстоведы всегда будут пользоваться воспоминаниями Надежды Константиновны “О Льве Толстом”, а также теми статьями, в которых она освещает педагогический опыт яснополянского мыслителя (“К вопросу о шкальных судах”, 1911, “Лев Толстой в оценке французского педагога”, 1912) и др. Навсегда в историю педагогики вошла брошюра “Народное образование и демократия” (1917), в которой Надежда Константиновна рассказывала о таких просветителях, как Жан-Жак Руссо, Песталоцци, Роберт Оуэн... В них — глубокий анализ и никакого “комментирования” трудов своего супруга. Надежда Константиновна была не только политическим деятелем, но и активисткой международного женского движения, крупным знатоком и организатором народного образования. И никаким Волкогоновым никогда не принизить и не опорочить того бесценного вклада, который внесла Надежда Константиновна в ликвидацию безграмотности, беспризорности, в организацию пионерского движения, детского отдыха и самоуправления, в развитие детской литературы. При этом не лишне отметить, что, будучи талантливым и авторитетным публицистом, Крупская, как и ее супруг, обходилась без референтов и спичрайтеров...
Но генерал, пользуясь дарованной ему “демократами” безнаказанностью, продолжает вести безответный огонь по Ульяновым: “Когда судьба занесла чету за границу,— продолжает вещать Волкогонов,— Крупская быстро приняла тот щадяще-прогулочный режим, которого придерживался Ульянов” (с.