Пан Эдя, добродушный тяжеловес, исповедовался, что единственный раз в жизни оказался в выигрыше на бегах. Это получилось исключительно благодаря тому, что он выиграл в начале сезона и половину денег одолжил знакомому. Вторую половину он за остаток сезона дочиста проиграл, но то, что одолжил, уцелело, таким образом, он оказался с положительным сальдо.
— А так я всегда в минусе, но не то чтобы очень сильно, — закончил он кротко. — Сейчас играю один-пять за двести.
— Первый заезд, — состроил гримасу полковник на пенсии в штатском. — Так все последовательности можно нарушить.
— Первый не первый, самое главное, что все придут как надо. Целия, почитай, уже за ленточкой!
— Фиг-два за ленточкой! — буркнула я под нос. Юрек живо обернулся ко мне:
— А ты на неё не ставишь?
— Не ставлю. Помешались на Глебовском… Бабахнул стартовый пистолет, все стали таращиться на противоположную сторону беговой дорожки, где в стартовые машины как раз входили молодые арабские лошади. Две не желали входить, одна удрала назад, и за ней гнался молодой конмальчик. Те, кто не взял бинокль, терзали тех, что с биноклями:
— Это который, Панове? Что там сбежало?
— Четвёрка, Флориан…
— Да какая там четвёрка, четвёрка красная! Фиолетовое что-то удрало!
— Стшегом!
— Не Стшегом, а Двуйницкий!
— Но там ещё что-то не желает влезать! Тоже красное. Что там у нас красное?
— Это Видзув, единичка. Единичка и семёрка. Тшаска уже вошла!
— Какая это лошадь, Тшаска? — услышала я за спиной отчаянный шёпот.