Тогда ты понял, что такое глухая ненависть; «яд, разъедающий сердца жестоких испанцев» — национальная черта, с блеском описанная Сернудой. Град проклятий, обрушившийся на тебя и твоих близких — отец обивал пороги и писал жалостливые письма в редакции газет, тщетно пытаясь спасти доброе имя семьи, — оставит в душе горький осадок, но в то же время закалит тебя, придаст твердость, сделает неуязвимым для непрекращающихся с тех пор поношений, брани и плевков. По правде говоря, отношение к миланскому скандалу предвосхитило дальнейшее неприятие вечного закона твоей нации; все, что случится потом: позор, неудачи, гонения, — ты будешь воспринимать с усталым безразличием, как нечто déjà vu

Цель этой разнузданной кампании была понятна с самого начала: называя вечер в Милане «красным митингом», связывая мое участие в нем с деятельностью террористов, состоящих на службе у «международного марксизма», власти стремились запугать меня и заставить официально покинуть страну. Мое инакомыслие, поездки в Испанию, описанные затем в статьях и книгах, симпатии к коммунистам и связи с французской прессой в конце концов привели в ярость церберов режима. Они оказались перед выбором: арестовать меня либо смотреть сквозь пальцы на деятельность писателя, чей «дурной пример» мог «заразить» и других. С помощью лавины лжи и осторожных угроз режим пытался закрыть для меня двери Испании, удалить из страны, превратить в безобидного эмигранта. Тогда я решил действовать как карточный игрок, который обманывает партнеров, делая вид, что у него на руках козыри, и, несмотря на угрозы, поехал в Испанию, словно намереваясь угодить в тюрьму, чем сильно озадачил тем самым испанских тюремщиков. Если после ареста Луиса я отправлялся на родину только вместе с известными людьми, пользуясь их защитой, то теперь я поехал туда совершенно один, с деланным безразличием человека, который, улыбаясь, кладет голову прямо в пасть льва.