В Петербурге мы шли разными путями, видались изредка; в памяти моей одна встреча; дело было на масленице; один из моих знакомых, худ Плошинский, земляк мой, прислал мне приглашение прийти к нему на настоящие малороссийские вареники; будут все земляки и Арцыбашев; последнего было достаточно, чтобы я немедленно пустился в путь.

Как и водится, вареники были простым предлогом собраться шумною семьей; земляки оказались и из Петербургской и Новгородской губерний; самому старшему из нас было ли 22 года; студенческие тужурки всех учебных заведений; Арцыбашев был в приподнятом настроении; изо всех присутствующих, может быть, только хозяин да я были ему знакомы; конечно, достаточно было иметь всем за плечами по 20 лет, чтобы через полчаса говорить друг другу "ты", орать хором песни, изливаться в интимных откровениях; все происшедшее в ту веселую петербургскую ночь было полно самых неожиданных приключений, вплоть до чуда, я с Арцыбашевым не могли наговориться весь вечер, то есть он держал меня крепко за пуговицы, а я его за борт пиджака и, качаясь и размахивая свободными руками, кричали друг другу разные приятные вещи:

- Ты, брат Женя, напиши... сейчас напиши... картинищу... во-о какую... а я про тебя, брат, в трех газетах... сейчас же...

Я в сильном одушевлении рвался писать завтра же его портрет, и мне представлялся он величественным испанцем гигантского роста; часам к двум ночи испанец внезапно ослаб, затосковал и начал проситься домой, к жене; при этом он вспомнил, что пить ему нельзя никак, строго запрещено; нам очень не хотелось отпускать Михаила Петровича так рано, но он расстраивался все больше, и мы, надев на него чужую шубу, вывели на улицу всей гурьбой, посадили в сани и, дав извозчику его адрес, прокричали в пустынную улицу три раза ура...