Однажды он задал на воскресенье три сложные задачки по геометрии.

Я сел за них и решил во что бы то не стало их сделать. Потратил на каждую по часу времени и все решил. Когда пришёл в техникум, оказалось, что никто, ни один человек ни одной задачи решить не сумел. И тут сработало "дай скатать". Списали у меня только пять отличников. (Помню их всех пофамильно) Остальные даже этим себя не утруждали. Когда Лев Яковлевич вошёл в аудиторию, он спросил о том, кто решил задачи. Все, кто у меня скатали, подняли руки. Поднял и я.

Он попросил у всех тетради, посмотрел их и поставил всем, кроме меня пятёрки (небывалый случай) в журнал. Мою тетрадь он даже не смотрел.

Я робко спросил, а почему мне не поставили оценку, и мой любимый

Лев Яковлевич отмахнулся от меня как от назойливой мухи и сказал что-то вроде того, что совесть надо иметь, дескать списал так не нахальничай. Обида меня захлестнула через край так, что я чуть не разревелся, но взял себя в руки и постарался не подать и виду. Я не держал зла на Варнавицкого, тем более, что после первого семестра я сдал два экзамена по математике с оценкой отлично и все годы у Льва

Яковлевича, кроме пятёрок других оценок не имел. Тот толчок, который он сумел совершить, вывел меня в люди. Уже потом через много лет он встречал мою маму и говорил ей, что у её сына светлая голова. Я был доволен (не люблю слова горжусь – "усмири гордыню") тем, что заслужил похвалу именно от него.

У Льва Яковлевича был сын, тоже математик, какой-то странный.

Маленького роста и что-то постоянно бубнящий. А дочь была интересная высокая, похожая на Льва Яковлевича женщина, на два или три года младше меня. Интересно, что на наш вопрос, какое учебное заведение он закончил, Лев Яковлевич ответил, что всю жизнь занимался самообразованием. На этом можно было бы закончить рассказ о

Варнвиицком, если бы ещё не один случай, раскрывающий его, как педагога и человека.