Меня посадили за первый стол между двумя девочками, чтобы я был на виду у преподавателей и меньше крутился и разговаривал. Бабушка моего соученика Миши Заславского (умершего здесь, Германии несколько лет назад) жаловалась моей маме: "Толя хитрый, сделает задачи, а потом мешает Мише учиться".

Так вот, на уроке по тригонометрии мы решали задачу на тождества.

Я, не глядя на доску, возле которой решал это задание Сергей Хулга, решал её у себя в тетради. Лев Яковлевич мельком заглянул ко мне в тетрадь и сказал, что я решаю неправильно. Я буркнул в ответ, что правильно, и продолжал решать. Тогда он, разозлившись, вырвал у меня из тетради лист с задачей, скомкал его и бросил в печку.

Была весна и печи уже не топились. Я сидел и ничего не делал, и

Лев Яковлевич меня спросил, почему я не работаю. Я продолжал утверждать, что у меня решение правильное, дескать, он сам говорил, что надо решать более простым путём. И Лев Яковлевич взорвался, наверное, первый раз за всю его педагогическую деятельность. Лицо его перекосилось, он говорил мне какие-то обидные слова и, наверное, мог бы ударить, но я стоял на своём. И Лев Яковлевич присел и полез в печку за бумажкой. Все замерли, ожидая расправы на до мной. Он достал злополучный листок, разгладил его и стал внимательно рассматривать. Потом он подал его мне и сказал, чтобы я заканчивал решение. В аудитории никто не хихикнул. Хотя все тоже торжествовали вместе с Отяном, но и обижать Варнавицкого никто не хотел.

После этого случая он ещё больше вырос в наших глазах.

Один только случай заставил меня задуматься. Когда при Сталине объявили о расправе над врачами-евреями, то Лев Яковлевич клеймил их с трибуны, называя отщепенцами. Через несколько месяцев обвинение с них сняли. И многие стали говорить, что понимали всю абсурдность обвинений. И я подумал, как же мог не додуматься до этого Лев

Яковлевич? И только много позже понял, что его заставили так говорить. Льва Яковлевича уже нет. Вечная ему память.