Почти сразу по прибытии в Москву я отправился на встречу в британское посольство, на которую были приглашены и несколько русских писателей.

Почетным гостем был Д.Б.Пристли, пользующийся популярностью в официальных советских кругах. Его книги переводились на русский, и насколько я могу вспомнить, две его пьесы исполнялись тогда в московских театрах. Однако в тот вечер Пристли был явно не в настроении: он устал от бесконечных поездок на заводы и в колхозы, от излишне торжественных и тенденциозных приемов.

Выплата его гонорара задерживалась, переводчики не могли прийти к соглашению. Утомленный писатель мечтал об одном: лечь в постель. Вскоре после начала приема он объявил сопровождавшим его лицам, что хочет уехать.

Переводчик Пристли, он же гид британского посольства прошептал мне, что должен отвезти почетного гостя в отель и попросил меня по возможности замять неловкость, вызванную этим неожиданным отъездом. Я охотно согласился, и вот я уже сижу между знаменитым режиссером Таировым и не менее известным литературоведом, критиком, переводчиком и детским поэтом Корнеем Чуковским.

А напротив меня – самый известный советский режиссер Сергей Эйзенштейн.

Последний выглядел грустным и озабоченным (2). Я стал задавать ему вопросы о его жизни и работе, и Эйзенштейн охотно отвечал. Он утверждал, что первый послереволюционный период завершился, а с ним и его лучшее время – как режиссера и творческого работника. Впрочем, такова судьба многих. «Пришла эпоха, – сказал он печально, – безнаказанной жестокости». Он с удовольствием вспомнил курьезный случай, имевший место в двадцатых годах, когда на прием в одном из московских театров вдруг ворвались каким-то образом оказавшиеся на свободе свиньи, как люди кричали, застыв на своих стульях, а свиньи в свою очередь пронзительно визжали.