Взятки брал, но не зарывался. Сам слышал случайно, как он говорил родителю в своем кабинете: «500 рублей дашь — возьму. Пять тысяч дашь — с удовольствием возьму». Шеф отрывался на учителях: мизерные зарплаты и фокусы с летними увольнениями. Из-за текучки школа была самая слабая и единственная, которая не называлась гордо гимназией. Впрочем, Ильич и сам не шиковал: «Аудюха» 87 года и двухкомнатная хрущевка — это все, что он рисковал показать общественному взору. Может, на него отрезвляюще подействовал пример его предшественницы. Та, тоже ссылаясь на текущую крышу, взимала мзду, но таксу держала твердую — 10 тысяч. Ездила на «мерсе», купила своим детям квартиры, выглядела как леди и часто посещала курорты. Но с учителями делилась, отпуска оплачивала. Брала она много и часто, но красиво и аккуратно — просто протягивала талончик с неким расчетным счетом. Налом не баловалась. В школе до сих пор добрым словом вспоминают и ее, и ее методы. Закосила ее не прокуратура, не ОБЭП, и не налоговая, а целебная, дорогая радоновая ванна. После курорта резкое, неожиданное обострение невесть откуда взявшейся лейкемии и — вся школа рыдала на ее похоронах. Хорошая была женщина, у всех нашлось доброе слово. Но протекающая крыша до сих пор красивый повод для поборов.

А я — идеальный работник. Денег не требую, только жилье и доступ к машине, которую Ильич отвратительно водит.

— Зайди! — крикнул в окно Ильич. Он сидел один в кабинете, с несчастным лицом. Ильич — человек без «особых» примет. Средний вес, рост, возраст, а лицо с третьего раза не запомнишь.

— Как ты мог так опозориться?

— Я ж не знал. Думал, новенький.

— …ть, — шеф был самозабвенный матершинник.

— Я тут машину разбил, — заинтересовался я его упражнениями.

— …ть. Ты ж вчера только за руль сел…ц!

— Сделаю, лучше новой будет. Какая-то дура зад помяла, когда на светофоре стоял.

— Деньги стряс?