Детей не учили молиться, ничего не говорили им о Боге, не внушали никаких правил и только запрещали в пост есть скоромное. В прочих семьях было почти то же: мало кто верил, мало кто понимал". – Право же, вековая дремучесть. А ведь полусловом Чехов проговаривается: "На Успенье, в одиннадцатом часу вечера, девушки и парни, гулявшие внизу на лугу…", увидели пожар. – Хороводы водили или просто отдыхали. И ещё: "Девушки ещё с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и пришли лишь под вечер, с Крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили… Все как будто вдруг поняли, что между землёй и небом не пусто, что не всё ещё захватили богатые и сильные, что есть ещё защита от обид, от рабской неволи (?), от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки". (Какая риторика! Непонятно, как это сочетать с полной глухотой и слепотой.) – "Она (Ольга. – Б.С. ) вспомнила о том, как несли Николая и около каждой избы заказывали панихиду и как все плакали, сочувствуя её горю". – Значит не так уж всё погибельно. Души-то живые, да только автор упрятал их в упаковку.

И возникает ещё нелишний вопрос: а почему же повесть названа "Мужики"? Любопытное замечание было в письме к Суворину: "Я написал повесть из мужицкой жизни…" , – это можно понять, как из простонародной жизни. В таком случае сказано откровенно небрежительно, и это свидетельствует о том, что мужицкая жизнь в творчестве Чехова второстепенна. Можно и иначе расценить: в повести прежде всего автора интересуют персонажи мужчин. Если так, то весьма уныло – ни одного образа ни литературного, ни попросту человеческого: безликие пьяницы и "глухари". Если без лакея из "Славянского базара", он болен и лекарь-выкрест окончательно убивает его, – все остальные быдло в прямом смысле этого неприличного слова.

И ещё много можно бы сказать о повести, но уже и этого достаточно, чтобы согласиться с оценкой Толстого: "Рассказ "Мужики" – это грех перед народом". Правда, в советской России повесть оценивалась высоко, как разоблачение "тюрьмы народов".