И теперь всю ночь ребёнок и сверчок будут кричать. А Варьке спать хочется – и не удивительно: весь день работать и всю ночь не спать. Варька тупеет, может быть, что-то в голове её случается. Она определяет образ врага – ребёнок! "Варька подкрадывается (?) к колыбели… к ребёнку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеётся от радости, что ей можно спать…"

Вот и весь рассказ. Здесь всё неестественно. И сосредоточено всё на том, чтобы девочка задушила младенца. (Я спрашивал знакомых, прочитавших рассказ в детстве или в юности: сколько Варьке лет? Больше восьми-девяти никто не называл – желание хоть возрастом оправдать девочку.) Хозяева – нелюди: они не понимают, что человек не может обходиться без сна. Но ведь и нянька не восьми лет, а тринадцати – в этом возрасте можно убежать, спрятаться, чтобы не нашли спящую. Вариантов много. Но рассказ выстроен так и ведёт к тому, чтобы Варька свершила преступление.

Я долго раздумывал и сомневался, прежде чем прямо поставить вопрос: "А имеет ли писатель моральное право на такой рассказ?" Да, могло и такое случиться, получить огласку в судебной хронике, но делать из такого факта прямолинейное художественное произведение безнравственно. Ведь это не пустое слово, но уже дело.

Был у Чехова "Ванька Жуков", трагичный рассказ, но без убийства. Однако сделана вещь православным писателем, как и "Мальчик у Христа на ёлке" Достоевского.

Казалось бы, можно сослаться на критический реализм, но в данном случае, скорее, проявилось медицинское хладнокровие Чехова. А то, что рассказ мастерски сделан, тем более в укор писателю. Так ведь любое извращение можно сделать всеобщим любованием, да и руководством к действию. Не послужил ли художественный рассказ реальному злу?

Дальнейшее разбирательство рассказа вряд ли необходимо. Ясно одно: такого Чехова ничем не объяснишь – ни критическим реализмом, ни внешним мастерством, ни личным характером и нравом, ни даже свободным художником.