А между тем Варвара рассказывает Софье, как она по ночам гуляет с поповичем, как "с проезжими чиновниками и купцами гуляла". И даже предлагает Софье извести старика и горбатого мужа. Софья в ответ лишь восклицает или шепчет: "Грех!" Но уже скоро и Варвара усмиряется: "Нет… Ты меня не слушай, голубка… Злоблюсь на них, проклятых, и сама не знаю, что говорю".

На этом можно бы и закончить, но следует напомнить, что горбун всю ночь где-то гулял с гармонью, а пришёл утром пьяный и без гармони.

А ещё утром Кузька не мог найти шапку. "Куда же ты, свинёнок, её девал? – крикнул сердито Матвей. – Я тебе уши оборву! Поганец этакий!" – "У Кузьки от ужаса перекосило лицо".

***

Как видим, всё те же интриги, тот же блуд круговой. Казалось бы, можно заключить: что ж, были "Мужики", теперь "Бабы" – хрен редьки не слаще. Однако "Бабы" – это уже иная проза: работает идея, автор направляет рассказ или героев через падение к покаянию.

А Матвей как бы выговаривает эпиграф: "На этом свете от женского пола много зла и всякой пакости. Не только мы, грешные, но и святые мужи совращались". Правда, точнее было бы после слова "свете" вставить "и". Потому что грешные все. Только грех проявляется по-разному. Любопытны в разыгравшейся трагедии Матвей-Маша-Вася. Автор оставляет Матвея и Машу для искушения и соблазна. Может быть и соблазнились они в равной мере, хотя Матвей пристреливался издалека и долго – Маша дрогнула и отдалась уже без возврата. Василий по возвращении из Царства Польского повёл себя вполне достойно. И восстановилось бы всё, если бы Маша покорилась. Наиболее сложным оказался Матвей-рассказчик. Уже рассказ постороннему – это своеобразное самооправдание. Чехов довольно-таки мастерски опускает Матвея, но проявляет его лишь в конце рассказа, когда Кузька теряет шапку.