В житийных сочинениях о Борисе и Глебе, Антонии и Феодосии преподобный Нестор, как и в своей "Повести", все события в мире и Руси объясняет Божественным Промыслом. И сами основатели русского монашества – совершенно незаурядные писатели, особенно Феодосий. Литературоведы отнесли бы его к ярко выраженным публицистам. Весь пафос его широко в Руси известных сочинений говорит о постоянной бдительности и охране веры православной от латинян. Полагая, что спасение возможно только в православной вере, Феодосий вообще запрещает хвалить чужую веру. Кстати, русское слово "чушь" происходит как раз от слова "чуж, чужой". "Если кто хвалит чужую веру, тот является двоеверцем и близок к ереси… Если кто скажет тебе: ту и другую веру Бог дал, ты отвечай: разве Бог двоеверен?" С латинянами Феодосий вообще запрещает иметь какие-либо сношения ни по делам веры, ни по делам житейским.

Можно и дальше и с большой пользой обращаться к памятникам русской письменности, совершенно не стареющим, но пора перейти к современности и сделать вывод: в Русское письменное слово, начиная с Ивана 3-го, с Алексея Михайловича и Петра Алексеевича, тем более с времён, сменивших их женщин – Екатерины, Анны, Елизаветы, Екатерины 2-й, вошли оккупанты – духи светскости и развлечения, духи ожидания удовольствия от чтения. То есть пришло чтение, которое действовало на нервы, а не на душу. А щекотание нервов требует всё новых ощущений и их мы дождались от Вольтера, Руссо (искалечившего, кстати навсегда мировоззрение Льва Толстого, он даже медальон Руссо вместо креста носил), от Дидро, Аламбера. Красиво названы: энциклопедисты, но попросту это безбожники, вызвавшие к жизни и Дарвина с его обезъянами, потом и Ницше с его ожиданием сверхчеловека, то есть фашизма. Это ж логично: если от инфузории-туфельки, амёбы мы дошли до человека, изобрели станок Гуттенберга, надо идти дальше.

Далее страшно, ибо доверились славяне безбожным учениям.