Либеральные журналы ("Новый мир", "Дружба народов", "Знамя" и т.д.) варятся на своей кухне, в ней спёртый воздух – но свой; застарелая грязь – но своя; вязкие, как вата, пустые разговоры – но в междусобойчике; там ткётся паутина серости и тоски, в которой сдохнет даже ретивая осенняя муха. А им – привычно, не надо прятать в себе дурное, таиться, притворяться, лгать.

Можно устраивать тараканьи бега, в которых выиграет конечно же "пруссак". Он мелок, желтушен, но отчаянный кусака, и африканского великана, страшного на вид, сгрудившись в стаю, обглодает в секунду…

Но ведь и "почвенники", сбившись в ватагу, подпали под гипноз либерала и скопировали себе на вооружение ту же методу: загораживаются крепостными стенами от всего нового, варят втихомолку смолу в котлах и, скрежеща зубами, вопят: "Не наш! Бей его, лупи, поливай кипятком и варом, забрасывай каменьем!" Лишь Бондаренко по любовной душе своей всю эту расхристанную литературную публику пытается усадить за общий стол и пустить по кругу братину. Ну и что? иной изопьёт, а другой, будто ненароком, плюнет, такой нахал, и даже не утрётся. Слишком глубоко, оказывается, сидит в нашей пашенке крот и вытачивает общие национальные корешки. И литератор, костеря родову свою, родимую землю, незаметно каменеет душою, забывает о своей русскости, и одним глазом начинает косить на Париж, другим на Израиль. А наш Володя, несмотря на зрелый возраст свой, плачучи, недоумевает, готовый возопить в пространство:

"Братцы! Меня-то за что хаете?! Я вас всех уважаю, и даже люблю, а вы меня пинком под подушки!"

Да, дорогой мой Бондаренко, – утешаю друга, – потому они и под подушки тебя, и под микитки, что ты хочешь залучить к себе, а их душа упрямо направлена на отлучение, на побег, на самохвальство и болезненное самомнение; ты лезешь в их душу, не спросясь, а там нет места тебе, ибо ты "Не наш!", не однокорытник, иного помеса, иного духа, в тебе много поморско-хохляцкой крови, от запаха которой их мутит.