Лет десять подряд нельзя было найти ни в книжным магазинах, ни на книжных полках ни Бондарева, ни Белова, ни Личутина, ни тех же Проханова и Лимонова! Но и тогда Владимир Григорьевич источал уверенность в том, что он на своей земле, в своём праве, в своей силе.

Да, порой Бондаренко может говорить жёсткие вещи, может давать несправедливые оценки. Но я тут не буду выступать адвокатом тех людей, которым от Бондаренко, как мне кажется, достаётся не по делу. Потому что в целом картина мира, которую описывает Бондаренко, – кажется мне очень точной.

У Бондаренко, безусловно, правильные, ясные, пушкинские какие-то представления о государственности, о духовности, о культуре, о человеке. Всё, что сказано им в книжке, скажем, "Трудно быть русским", – хоть детям преподавай в начальной школе! Никакого там, прости Господи, экстремизма, ни малейшей рассерженности или растерянности – только продуманная позиция, за которую заплачено целой жизнью (а заодно двумя инфарктами и тремя операциями на сердце, которыми всегда оптимистичный, всегда светлый Бондаренко не кичится, о которых и не помнит будто – что есть неизменный признак настоящего бойца, а не понтаря, отсидевшегося в тылу).

Ещё у Бондаренко, при всех его фехтовальных выпадах в сторону противника, есть редкая по нынешним временам критическая черта – такт по отношению к писателю. Он не стремится к хлёстким (на самом деле – отдающим хлестаковством) критическим ходам, не сочиняет едких формулировок, которые вскрывают суть писателя, как будто он консервная банка с фаршем.

"Я знаю, что тайна жизни есть, – сказал как-то Бондаренко, – Но надо ли пытаться разгадать, раскрыть всю полноту эту тайны? Тогда это будет смерть тайны. А смерть тайны – это будет и смерть жизни, и смерть литературы".