Вот издал поэт тоненькую книжку стихов, похожую на листик березовый, иссушенный в жаркой бане, иной раз воистину прекрасную работу по своей сердечности. И вот отыскивая покровителя, протягивая ладонь и умиряя внутри гордыню, он чувствует в себе первый стыд; потом дарит свою работу, похожую на цыплака, и тоже придушивает в себе новый стыд и дальние слезы. И он же рад безусловно, что сумел протиснуть стихи сквозь препоны, донес до сердца народного. Но поэт понимает, что тысяча штук в прежней далекой России читаемы были национальной элитой и тем самым заваривали русский дух, пестовали его; нынешние тысяча книжек растекаются по Руси таким тончайшим слоем, в таком неведении, в таком всеобщем молчании, что пропадают втуне, вроде бы и не родившись. И это ли не мука для поэта? Нынешний писатель не только неимоверно нищ, насильно отторгнут от народа, но и как духовник, как учитель не припущен даже к паперти культурного храма. Хотя Бог царюет в небесах, но на земле у Него нет полной власти, и потому Он попущает народ в его проступках, ждет, когда сам, греховный, очнется от соблазнов. И человек на земле раздираем дьяволом погибели, его потаковщиной всяческой дурнине. Писатель никогда не был лишним для Господа, он всегда ходил в Его верных помощниках, хотя и грешил будто бы, и в церковь редко захаживал, но чистотою помыслов, но любовью к Отечеству, но мистическим знанием сокровенной жизни он всячески помогал человеку земному. Ведь не сам себя писатель причислил к касте посвященных, но Господь отметил особой печатью учительства. И отходя нынче от государственных забот, погружаясь в себя, писатель невольно отодвигается от наследованных забот, от чаемых трудов, которые так надобны России.

Наступает время, когда самая благая идея превращается в свой антипод.