Век настоящий — век продолжающий.

Возьмем первую половину XIX-го. Пушкин и лицей. В чем-то они тоже являются детьми предшествующего XVIII века в котором, правда, никакой литературы-то еще особой не было, но было что-то другое:

"Друзья, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы".

Дворянская литературная революция! Отчизна, царь, империя — все идет еще от предшествующего: от Державина, да Ломоносова, да Петра. Россия молодая! Новая Россия! Еще не облекшаяся в мундиры голубые.

Вот Лермонтов стоит особняком. У него совершенно иное мировосприятие.

О Гоголе я вообще не говорю. Гоголь с равным успехом может быть приписан и к XIX, и к началу ХХ, и даже… к началу XXI века. Это вообще какой-то странный писатель. И Достоевский в нем есть, и Ильф и Петров, и даже… то, к чему не знаю — подойдем ли мы теперь: страсть неземная, смех адский и высота небесная. Я искренне жалею, что Ницше, так восхищенный Достоевским, ничего не сказал о Гоголе: боюсь, он ему просто не попал в руки. Гоголь — это такая Россия, от которой можно грохнуться. Это воздушный шар, или — если угодно — космический спутник, проплывающий над Россией. Это самый здоровый смех, который я когда-либо слышал…

Возвращаясь же к баранам, скажу, что и в более ранних временах можно найти подтверждение моей мысли: культурные ренессансы никогда ничего не начинают, ничему не предшествуют, но ЗАВЕРШАЮТ предшествующий героический период — если он был, разумеется.