Я же действительно испугался собаки, ее львиного рыка, ее взгляда. Я побежал на вышку, вытащил ружье из чехла, собрал трясущимися уже от гнева руками, вытряхнул из схоронки патроны; ни пуль, ни картечи не было. Вспышка длилась с минуту и скоро остыла; подумалось, ну застрелю пса, а если не наповал и он бросится в поселок, завывая; подымется переполох и что тогда скажут обо мне поселенцы, скажут с укором и насмешкою, де, писатель — издеватель и садист, бездушный эгоист, что не любит братьев наших меньших, а уж коли их, несчастных собачонок, не любит, то как же он ненавидит все живое, и значит, детей своих тиранит и жену. Мысль-то пронеслась сполошливо, но заставила посмотреть на себя со стороны, а выглядел я, наверное, в тот момент неприятно с этим зверским взглядом и стянутым в нитку ртом. Я спрятал ружье, спустился вниз. Сын уже не плакал, но баюкал на груди порванную руку; смертная мгла уже сошла с лица. Завидев меня, жена завопила:

— И что за мужики пошли — не могут справиться с какой-то собачонкой! Да взял бы застрелил — и все!

— Ну как же я застрелю, если у меня нет ни пуль, ни картечи? И что скажет народ? На весь свет разнесут, что писатель убил несчастную собаку, — вяло оправдывался я, чувствуя за собою несомненную вину. Ведь пришла для семьи такая минута, когда именно хозяин должен был заступиться за кровных, уберечь от беды. Если не муж, то кто еще встанет заслоном? Ведь как бы ни были красивы и правдивы все рассуждения о чести и совести, о нации и народе, но в корне-то всего сущего стоят муж, жена, дети.

— А мне наплевать, что скажет народ! Ты мужик, или нет? Да ты тряпка и трус! Ты боишься какой-то собачонки! — кричала жена, скоро забыв, что еще намедни прижаливала дога, гладила его, осуждала меня за холодность к несчастному, что не хочу накормить его…

Опять по вине пришлой собаки в семье наступала разладица, и всему виною оказывался я, непутевый, какой-то нерешительный и, выходит, совсем лишний, если не мог спровадить от дома наглеца.