Вроде бы я привел его, привадил, то бишь прикормил, а сейчас умыл руки, отстранился, наблюдая со стороны с равнодушным взглядом на весьма неприятную ситуацию. Трагедии в этом конечно, не было, и даже крохотной драмы, если не считать того, что сын покусан и теперь мы оказались в сплошном неведении, а как повернется к нам судьба и насколь благоприятно обойдется с ребенком. Хотелось на него злиться — ведь он сам ошивался вокруг пса, не чуя грозы, как бы вызывал беду, испытывал судьбу на терпение и благоволение, а она вот повернулась к нему неожиданно спиною, огрызнулась резко и больно за это амикошонство; нет, братцы мои, с судьбою не играют, ее не выставляют на кон, как гулящую девку… Положение казалось смешным, даже комичным, и злая обида жены на меня была бы праведной, если бы я был, предположим, «плотняком» с топоришком иль охотником — находальником, когда жизнь непутевого, неблагодарного псишки решилась бы самым обыденным затрапезным образом — петлей на суку или ударом острого леза промеж ушей: пусть и грубо, но зримо.

Не успели мы выдворить иль как-то выманить дога за ворота, чтобы окончательно обрезать ему путь к дому, как пес сам помчался на улицу. Пришла сострадательная особа, изрядно потертая временем, может и чья-то писательская вдова с добрым, но отсутствующим взглядом; и не лень же было доброхотице плестись улицей с мискою объедков, храня на лице особую сострадательную мину, коя обычно назначается лишь бродячим собакам и чужим детям, обиженным прилюдно матерью. Я выскочил со двора, взбудораженный праведным гневом, закричал на старуху:

— И что вы бродите к нашим воротам? Если так хочется, возьмите собаку к себе и кормите.

— Но у нас уже есть одна. Мы вторую взять не можем.

— Но у нас тоже есть одна…

Но моих слов кормилица не слышала. У нее был удивительно расплывчатый, убегающий взгляд.