И возражение в том духе, что литература — не соленья и варенья, в консервации не нуждается, было бы, на мой взгляд, хотя и справедливым по сути, но всё-таки недопустимо снижающим уровень разговора. Точно так же нет особого смысла устанавливать "нерусскую" природу самих слов "консерватизм" и "традиция" или увязывать ваш "консервативный проект" с "консервативной революцией" Александра Дугина и т.п.

Однако "великая русская литература", верность которой начертана на вашем знамени, вовсе не случайно несет на себе печать "реализма", да еще, как правило, "критического". Что это за печать? Откуда она взялась? Если мы замкнемся в рамках цеховой "литературной критики", попытка ответа на эти вопросы будет или попыткой профессионального самоубийства, или "ложью во спасение", что, по сути, одно и то же.

Вряд ли Гоголь, Толстой или Достоевский хотя бы раз в жизни отнесли себя к числу "критических реалистов". Этот термин — внешний по отношению к лучшим представителям отечественной литературы XIX века, "утвержденный" именно литературной критикой, причем критикой по преимуществу "прогрессивной", "революционно-демократической". Перекличка слов между "критическим реализмом" и самой "литературной критикой" также не может быть случайной. Учитывая, что понятие о "критическом реализме" как ведущем творческом методе классической русской литературы XIX века тем не менее прижилось и даже стало основополагающим, аксиоматичным, в столь явно выраженном парадоксе, наверное, надо разобраться. Но этот "гордиев узел" незачем рубить, как некогда Александр Македонский, — его вполне можно развязать, аккуратно потянув за обе ниточки: "критики" и "реализма".

Начнем с последнего, по причине его существительного статуса. "Реализм" — достояние поздней, уже католической латыни.