Таким образом, даже официальная и внерусско-свободная Россия была вынуждена учесть и "отразить" уникальное для последних восьмидесяти лет откровение своего подлинного, оголённого и небезопасного антипода — русскости в её исторической и эсхатологизированной непредсказуемости и глубине. Тем наивнее и — ужаснее станет апробированная в XX веке попытка "всеотзывчиво" и "независимо" аннигилировать последнюю при помощи "новоконсервативной" ослепительности. "Нельзя безнаказанно приближаться к (подлинной — П.К.) России", — подчеркнул для сегодняшних её "друзей" и — могильщиков отец Сергий Булгаков в своём "Дневнике" (от 4 (17). 04. 1923). Русский народ исчерпал столетний лимит на броско-оригинальное, "независимое" подражательство — вне себя. Он уже обыденно, непосредственно вошёл в свои собственные, национальные берега — вопреки непритворно-циничной, рыночной идеологии, наперекор торжеству откровенно внерусской "русскости". В условиях только скользнувшего по поверхности русской бездны новоконсервативного зайчика.

Но что же наши писатели? Как они отнеслись к очевиднейшему всплытию подлинной, глубоководной, непредсказуемой России? К эмпирико-метафизическому обнажению и оголению как псевдо-, так и русских смыслов? К внезапному и вместе органическому рождению эсхатологизированной, смертоносной обыденности? Как? — да, вполне предсказуемо: "всеотзывчиво", "свободолюбиво", "по-русски" — в лучших традициях нашей западнической интеллигенции, у которой, собственно, и позаимствовал сегодняшний официоз, идею внерусской "русскости", теперь "новоконсервативного" толка (прежде — "либерального", "социалистического" и просто шеллингианского или вольтеровского образца). Наши писатели в очередный раз предпочли отгородиться от настоящей жизни, тем более, в её подлинно русском и небезопасном откровении, отгородиться — морально-безупречными, безоглядно-абстрактными и гуманизированными "измами", не важно "демократической" или "патриотической" просвещённости и ослепительности.