Ростбиф с кровью и соленые огурцы. Брик встал, чтобы идти присутствовать на заседании, о котором меня оповестили раньше. Я услышал шарканье ног большого количества людей и голоса, которые сразу же воодушевились в академической беседе. Вернулся Брик, проглотил кусок и пробормотал извинения на итальянском. Бельчонок, настоящий хозяин дома, шнырял из одного угла комнаты в другой, пропадая в кармане Ясной и делая все возможное, чтобы взлохматить мне волосы своим пушистым хвостом.

Неожиданно и дерзко запел граммофон: "Поднимем бокалы" из "Травиаты". Бальзам на душу. Выпили.

— Если Маринетти не фашист, я выпью за его здоровье.

— К моему сожалению, фашист.

— Мы хотели видеть его в России, но обойдемся и без него. В некотором роде он был нам названным отцом. Пишет удивительные программы, но ужасные книги, трудно читаемые.

Он сморщил лицо в знак отвращения, как будто хотел выплюнуть кавказское вино, которое было выпито за здоровье первого итальянского футуриста.

— Мы слышали, как Маринетти в речи для рабочих Неаполя обратился к ним по-человечески, и это заставило нас простить его реакционные взгляды. Скажите ему, чтобы он написал нам, правда ли, что Россия — это рабочие и крестьяне. Я же, в свою очередь, напечатаю открытое письмо в моем журнале. Если возможно установить контакт — хорошо, а нет — всё останется на своих местах.

Сухофрукты и мандарины из Крыма. Непрекращающиеся звонки телефона. Из одного мешка, знаменитого мешка "литературной картошки", он достал книгу и предложил ее мне.

— Последняя. Не была допущена к продаже, так как начальство государственных книжных магазинов нашло, что она слишком революционная. У меня есть целый запас для друзей.