— Политические карикатуры.

Домашний бельчонок перелистнул одну страничку.

— Вот Вам Пилсудский — польский герой, а вот Пуанкаре. Немножечко терпения, посмотрите потом. Эти вот стихи читают в школах. Я только что вернулся из Парижа. Собираюсь начать долгое путешествие по главным европейским столицам. Хотелось бы съездить и в Италию, затем в Америку. В Милане бывает очень холодно? Слышал, что в этом году покрылась льдом лагуна Венеции. Как Нева или Москва-река. Болтовня журналистов? Ее действительно много. Я Вас никуда не отпущу, прежде чем не выпьете чашечку чаю, и Вы должны мне пообещать, что придете на собрание "ЛЕФа" во вторник. Увидите, это интереснейший мир, мужчины и женщины, в обсуждении участвуют все. У русских, между прочим, мания ораторства.

Мы снова оказались все вчетвером за столом. Обсуждение в соседней комнате шло оживленно. Слышалось даже позвякивание чайных чашек и шуршание иглы граммофона по пластинке, которая, конечно же в знак изысканного почтения, проявленного к итальянцам, повторяла до бесконечности музыку Верди. Русская дореволюционная литература была разбита в пух и прах в прямом смысле, на куски, на клочки. Единственным бьющим ключом был только Маяковский с его широкими плечами грузчика и бойца. А его кулак, подчеркивая сказанное, стучал по столу через промежутки, как постоянная стихотворная рифма.

— Позвольте, чтобы мне перевели Ваши стихи. Глоток великолепного чая. Ясная, будьте так добры, прочитайте мне "Пуанкаре".

Маяковский попытался застенчиво возразить, разумеется, не из-за скромности. Потом напал на телефон, говоря отрывисто, будто стреляя из автомата. Домашний бельчонок пробежал, как мимолетное облачко, между самоваром и сахарницей и протиснулся в рукав Брика.