"Какие лекарства передавала своим пациентам?" - "Один раз - оксибутират натрия, еще пару раз реланиум". - "А еще омнопом и промедол.[1] Чего ты пытаешься врать, идиотка? Ведь нам все известно. Ведь за подобными препаратами ведется строжайший учет".

"В каких количествах изымала наркотики?" - "Да понемножку! В медицинских целях. Поверьте, только для этого!" - "Ха! Так и поверил! Сестра милосердия!" - "Но это правда! Только для тех пациентов, кому совсем плохо".

"И сколько на этом загребла бабок, тварь?" - "Я не помню. Немного. Ну… долларов двадцать, не больше". - "Нет, больше. Приплюсуй к этой двадцатке еще десять лет заключения".

"Кому продавала наркотики?" - "Не помню". - "Нет, помнишь!" - "Поверьте, я, правда, не помню! Их много, а я одна".

"И каково тебе трахаться с зеками? Понравилось?" - В ответ гробовое молчание. - "Не слышу?! Ты это делала по любви? Или за деньги? А может, у тебя бешенство матки?"

"И за щеку тоже брала? Че молчишь-то, подстилка дешевая?!"

"Ладно, на сегодня достаточно. На, подмахни: "С моих слов записано верно, мною прочитано".

…Потом были еще три-четыре подобных допроса в кабинете у Главного. Всегда с глазу на глаз. Какие-то дурацкие, ничего не значащие вопросы, которые поражали ее своей несуразностью. Порой эти вопросы повторялись по нескольку раз. Иногда две трети из сказанного не заносилось в протокол.

А потом произошло то, чего она подсознательно ждала, но никак не решалась признаться себе, что подобное неизбежно.

Но это, конечно, произошло. В пятую или шестую ее встречу с начальником…

- Подойди ко мне, - неожиданно приказал он ей, прервав на полуслове допрос.

Словно находясь под гипнозом, она поднялась, обогнула рабочий стол Главного.

- Встань здесь… Так, хорошо. Раздевайся.

- Не поняла. - Действительно, в первый момент не дошло до нее, чего желает начальник. - Как, совсем?