Ужас пришел в русские семьи, ужас с лицом Черномырдина. Заглядывает в черные окна нетопленых домов. Склоняется к колыбелям некормленых детей. Нависает, как бред, над больничными койками ветеранов. Смотрит глазами тухлой камбалы с пустых магазинных прилавков. Высовывает из банкоматов распухший лиловый язык. Все считают копейки, в наволочки засыпают крупу, достают из-под половиц дедовский золотник, штопают шерстяные подштанники - готовятся к блокадной зиме, к мерзлым саночкам на булыжной мостовой, к наледям у колонок с водой, к нужникам на морозных дворах. Идет зима с залысинами Черномырдина. Среди ржавых мостов и заводов, на пепелищах музеев и храмов веселая костлявая девка, с голым черепом, в красной помаде, трется берцовой костью о тучное бедро Черномырдина.

Вот они все сидят на насесте, как куры с обмороженными гребешками, - Александр Яковлев, чьи перья в чем-то белом и гадком, Бурбулис, чей клюв в красной сукровице, Гайдар, Борис Федоров, красной масти Чубайс, с очками-бутылками Шохин, - прижались друг к другу монетаристскими боками. А рядом Уринсон, Лившиц, Ясин вцепились в жердочку источенными когтями. Творцы “экономического чуда”, “несушки российских реформ”, лгавшие нам: “Россия будет великой!”, в то время, как выкачивались из России ее кровь и мозги, ее золото и алмазы, ее нефть и иконы, как ей подрубали поджилки, всаживали иглы с наркотиками, насиловали в подворотнях, бросали на чеченские гранатометы, окунали головой в унитаз НТВ. И вот она, Родина-мать, без меча, без автомата, лежит, накрытая рубищем, как расстрелянная немцами партизанка, и кто-то ночью, похожий на Сороса, железными клещами выламывает у нее золотую коронку.

Они разорили дотла богатейший советский уклад, создали из отпущенных на свободу уголовников новый класс, слепили из помета банкиров, перевели за границу несметные, созданные Сталиным богатства, соорудили из соломин и палочек новое общество, похожее на эстраду, где день и ночь, неутомимые в пошлости, поют Киркоров с Газмановым.