И вот однажды, после прекрасного обеда, я отправился по набережной, запруженной туристами, обвешанными кино– и фотокамерами, на поиски старого знакомого.

Он действительно сидел у входа в захудалую таверну. Одежда его ничем не отличалась от той, в которой я видел его в последний раз, – те же грязные, в сальных пятнах, штаны и майка. Держа в руке пустую банку из-под пива, он напоминал уцелевший огромный обломок кораблекрушения, омываемый со всех сторон толпой.

Как все на свете, Барни знавал лучшие дни, держал когда-то школу ныряльщиков и считался экспертом в этом виде искусства, о чем поведал мне Дюлак. Теперь-то в это верилось с трудом, глядя на его огромное, распухшее от пива и почерневшее от солнца лицо, лысеющий череп, маленькие глазки, бегающие по сторонам в поиске легкой наживы. Пиво погубило его. Он сидел, как огромный паук, поджидающий очередную жертву.

Барни заметил мое приближение.

По тому, как он напрягся, подобрал огромное брюхо и выбросил в воду пустую банку из-под пива, я понял: меня узнали. Я представлял для него сейчас оазис в пустыне.

– Привет, Барни, – остановился я рядом. – Узнаешь меня?

Он кивнул, маленький красный паучий ротик скривился в подобии улыбки.

– Конечно, у меня прекрасная память. Мистер Кэмбелл, писатель, верно?

– Наполовину. Что писатель, верно, но имя – Камерон.

– Ну да, Камерон, верно. Уж что я запоминаю, так это лица. Подкинул вам байку о бриллиантах Эсмальди, так?

– Так ты и сделал.

Он поскреб волосатую ручищу.

– Написали книгу об этом?

Нашел дурака. Я отрицательно покачал головой.

– Прекрасная история. – Он опять почесался и посмотрел на вход в таверну. – Всегда держу ухо к земле. Хотите услышать еще?

Я ответил, что готов слушать, если это действительно интересно.

– Хотите расскажу о марках Ларримора? – Маленькие глазки испытующе впились в меня.