Конвоиры молча передали меня коренастому мужику в форме прапора с непонятными значками на петлицах, погрузились в "газель" и отвалили. Прапор подтолкнул меня ко входу в дом и только там, в моей комнате-камере, снял наручники.

Комната была метров двенадцать. Широкий диван, телевизор на тумбочке, стол и два стула, шкаф для одежды. Стеклопакет в окне и никаких решеток. На полу - фирменный линолеум. Санузел, в котором сверкали новенькой эмалью заграничные унитаз, раковина и ванна. Три камеры слежения под потолком, кнопка вызова охраны на косяке двери. Для обычного урки уголовного это было бы просто раем.

Насчет телевизора я потом понял. Он был нужен для того, чтобы тот, кто сидел в этом номере-камере, меньше думал. Пусть лучше в ящик пялится, чем анализирует и рассуждает. С плохо подготовившимся человеком легче работать.

Интересно, для кого все это строилось изначально? Для наших разведчиков, готовящихся к отправке "туда"? Для ихних шпионов, согласившихся на сотрудничество? Для важных свидетелей по громким делам? Или для каких-нибудь высокопоставленных взяточников, которых нельзя судить по закону, но которых необходимо выпотрошить перед тем, как организовать несчастный случай или смертельное заболевание?

Кормили прилично. Три раза в день. Хавка разнообразием не отличалась, но была качественной и вкусной. Не то что хряпа или могила тюремные. И никаких алюминиевых мисок и ложек, все цивильно, ножи-вилочки-салфеточки. Не хватало только зубочисток. И шнурки забрали. Видимо, опасались, что я заколюсь зубочисткой или повешусь на шнурке.

Первое время меня изводили допросами. То сам Арцыбашев, то его помощник - угрюмый бугай, представившийся Николаем Николаевичем, с кучерявыми волосами и вывернутыми, как у негритоса, губами. Иногда они вдвоем на меня наседали, несколько часов гоняли по кругу, задавая одни и те же вопросы. Ни рукоприкладства, ни какой-нибудь химии, чтобы развязать мне язык, не применялось.