Еще вчера в это время он был в воздухе. Нарезал виражи, выискивая в разрывах облаков проход через хребет. И наконец, найдя его, юркнул в стремительно затягивающееся туманом "окно". Прошел в десятке метров над склоном хребта, проскочил теснину скал и в уже густеющей облачности соскользнул в узкую горную долину, где вертушку ждали на полковой площадке тяжелораненые солдаты из подорвавшегося на горной дороге "броника". Едва колеса вдавились в жирный горный чернозем, как хлынул дождь. "Плафон" — местный авианаводчик — только руками развел. Видимость упала почти до нуля. Но это уже было не важно. Взлететь он мог при любой погоде и даже с закрытыми глазами…

И вот теперь, первый раз за эти три месяца, он слушал гул движков не на "кэпэ", и не в кабине своей "восьмерки", а на койке. И это был повод…

Но в одиночку пить Салимов не умел и не желал. Это извращение — пить в одиночку. Крайняя форма эгоизма, переходящая в бытовое пьянство. Поэтому Вовка сел на кровати и обвел глазами казарму, оценивая обстановку. Результат его не обрадовал. Тишь да гладь, весь народ отвалил на аэродром. И это не могло не огорчить военлета Салимова.

Еще вчера вечером за столом было не протиснуться. Отмечали день рождения замкомэска Патрикеева. А вот теперь ему, майору, ветерану всех войн, выпить, понимаешь, не с кем.

Неожиданно краем глаза он уловил в углу казармы движение. Кто-то лежал на кровати. Лица не было видно за раскрытой книгой, человек читал. И все же Вовка его узнал.

— Васильев, ты?

Книжка опустилась на одеяло, и показалось худощавое лицо Васильева, штурмана гусаровского экипажа.