Понятное дело, что сегодня экипажу дали отдых. Самого Гусарова уже давно след простыл. И Вовка примерно догадывался, где тот может сейчас находиться. Еще с вечера Гусаров бредил "Балтикой", которую на Ханкалу почему-то упорно не завозили.

Васильев подошел, сел напротив, и Вовка заметил лихорадочный блеск в его глазах. В руках Васильев по-прежнему держал свою затрепанную книжицу. "Молитвослов", — прочел Вовка название… Отыскал чистые стаканы и плеснул в них водки.

— Давай, за здоровье!

— Не-е, — протянул Васильев, — не буду. Я теперь вообще больше не пью.

— Ты кончай "грузиться", — Вовка озабоченно нахмурился. — Бывает. Все мы дырки привозили. Мы, в конце концов, военные летчики, а не армия спасения.

Конечно, не по шерсти, когда видишь, как по тебе бьют. И привыкнуть к этому нельзя. Очко-то, оно не железное. У всех жим-жим! И у командующего, и у летехи последнего. Но и впадать в ступор нельзя. Прошло уже. Все! Выпей и забудь!

Андрей непокорно сверкнул глазами. Сжал в руках томик "Молитвослова", как партбилет перед голосованием.

— Магомедыч, ты в Бога веришь?

— А то как же. Вот, смотри… — Вовка вытащил из-за ворота крестик на тесемке. — Перед командировкой жена отвела меня в церковь, крестила. Так что я теперь православный татарин. Иже еси на небеси, но водку на земле пью…

… Через час Васильев заплетающимся языком объяснял, рубя ладонью воздух:

— …И понимаешь, я же его рожу вижу. Пасть оскаленную, глаза выпученные. Вижу, как он затвор дергает вперед-назад. Как пламя ствол закрывает. Он, сука, по мне лупит. Понимаешь! По мне! Я Сереге кричу — бей! А он все тянет и тянет. И так целую вечность. Затвор дергается. Вспышки. Дырки в стекле, а Серега все не стреляет…