Он подползал к румынским окопам совсем близко, и когда кто-нибудь говорил ему: "Смотри, доиграешься...", беспечно пожимал высокими плечами. Нечего учить его уму-разуму. Что, рисковано? Но на войне иначе нельзя. Кашевара, который передовой и не нюхал, и то, говорят, убило во время бомбежки. Так что дело не в этом. "Была бы тлько ночка, да ночка потемней", как поется в песне.
В одну из таких темных ночей, когда они, вдоволь наслушались чужих разговоров, уже собирались отползти от вразеских окопов, Гаусовскому попалась на глаза жухлая газета, в которую был завернут солдатский ботинок, Костя Арабаджи пнул его ногой, а Гасовский нагнулся и, вытряхнув из газеты ботинок, разгладил ее и спрятал, чтобы просмотреть на досуге. И надо же было случиться, чтобы именно в этой газете оказался датированный 19 августа декрет самого Антонеску об установлении румынской администрации на временно оккупированной территории между Днестром и Бугом.
Утром, развернув газету, Гаусовский прочел:
"Мы, генерал Ион Антонеску, верховный главнокомандующий армией, постановляем..."
Декрет состоял из восьми параграфов, которые должны были, очевидно, навечно закрепить на захваченных землях новый порядок.
- Чиновники, назначенные на работу в Транснистрию, - медленно перевел Гаусовский, - будут получать двойное жалованье в леях и жалованье в марках...
- Транснистрия? А что это за страна такая? - спросил Костя Арабаджи. - В первый раз слышу...
- Ты, мой юнный друг, стоишь на ней обеими ногоми, - сказал Гасовский. И повернулся к Нечаеву, вычерчивавшему кроки. - У тебя все готово?