- Мистер Олех Романько? - посмотрел комиссар Дюк, выходя из-за дубового барьера.

- Это я.

- Приношу извинения за столь позднее беспокойство. - Комиссар поздоровался со мной, потом - с Димой, толкнул дверь, и я ступил вслед за ним в квадратный - четыре на четыре метра - кабинет. Дима двинулся было вслед, но комиссар сказал: - Извините, вы можете оставаться там.

- Прошу, - сказал Дюк, указывая жестом на мягкое кресло, а сам занял место за столом. - Я хотел бы взглянуть на ваши документы.

- Но, простите...

- Сейчас я вам все объясню. Минутку терпения.

Комиссар Дюк изучил мое журналистское удостоверение, положил его на стол, выдвинул правый ящик и протянул мне кусочек белого картона.

- Это ваша визитная карточка? - спросил он.

- Раз там написано мое имя и фамилия, значит, моя, - довольно резко ответил я.

- Вы не могли бы сказать, кому вы вручили ее?

- Я раздал уже по меньшей мере два десятка визиток за время пребывания в Монреале, - ответил я, все больше негодуя. Но уже родившееся в глубине души тревожное предчувствие заставило меня взять из рук Дюка белый картонный билетик.

В правом уголке его был нацарапал номер моего монреальского телефона.

- Таких визиток могло быть только две. Одну получил корреспондент Франс Пресс Серж Казанкини, вторую - участник Игр, пловец Джон Крэнстон, сказал я.

Комиссар пристально смотрел на меня, он был похож на гончую, учуявшую след.

- Опишите, пожалуйста, коротко обоих, - попросил он.

- Казанкини - лет пятидесяти, среднего роста, седой бобрик, висячие усы... - начал я, но комиссар нетерпеливо перебил меня: