Он сидел, совершенно тривиально приготовившись поесть; он представил себя комичным, в этом халате, падающим на сапоги; там - осталось обезображенное тело, с которым придут прощаться друзья, которые похоронят в его собственном фамильном склепе, и он говорил: Дениза, и ждал слишком привычной боли; возможно ли? Он больше не мог заставить себя страдать. Он напрасно вспоминал другие образы, он чувствовал, что все кончилось еще раньше, а он и не знал... Все что он пережил накануне - а он был измучен до предела возможного - в сущности, было лишь незначительной встряской. Было что-то ускользающее, остающееся неясным, потому что он чувствовал себя и судьей, и подсудимым. Может быть, его вынудили играть роль жреца, потерявшего веру... никогда не имевшего ее... Дениза!... Однако, когда он вернулся в охотничий домик, это было одно из худших мгновений. Нет, это ему не приснилось. Мари-Лор ожидала его, в слезах.

- Выслушай его, - прошептала она.

Они оба приблизились к двери в гостиную. Мерибель ходил взад и вперед по комнате. Его резиновые каблуки скрипели по полу, когда он поворачивался.

- Филипп! - позвал он.

- Убирайтесь! Оставьте меня! - заорал Мерибель.

- Филипп! Послушай меня!

- Если ты не отстанешь, я буду стрелять через дверь.

- Видишь... Он совсем вне себя.

Мари-Лор безудержно зарыдала. Он тряс ее за плечи, тоже взвинченный.

- Да отвечай же. Что произошло? Когда я уезжал, он не был в таком состоянии... Ты упрекала его в чем-нибудь?

- Да.

- Что да?... В чем?

- Не помню. Я сказала, что он думает только о себе... что я несчастна. Глупая ссора!

- А дальше?

- Дальше он заперся.

- Ах! Прошу тебя хватит плакать.

Но Мари-Лор зарыдала еще сильней. Он вернулся к двери.

- Филипп!... Открой... Давай поговорим.

- Убирайся!

- Господи боже! Да будь благоразумным.

И вдруг он кажется угадал истину. Но из-за Мари-Лор объясниться было никак нельзя.