АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ. Ну что, друг ситный, Владимир Владимирович, основная часть жизни прожита. Скоро нам предстоит перед Престолом Господним выслушать вопросы по поводу того, как мы здесь жили, век проживали. Я думаю, среди вопросов будет вопрос Господа Бога о себе самом. Что для тебя, среди природы дивной прожившему век, видевшему и горесть, и сладость, изведывавшему и вершины, низины, измену друзей, радость отцовства, — Творец?

     ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН. Вопрос сложный. Я к нему долго подходил, мучительно. Несколько раз меня пытались крестить. И перед самым посвящением я уходил. Но, видимо, это мучило, мучило… И вот Валентин Курбатов, уже во второй раз, привёз меня в Псково-Печерский монастырь.

      Я тогда начинал работу, замыслил роман "Раскол", мне нужно было воочию увидеть монастырскую жизнь. Первый раз, когда я там был, жил у отца Зенона в его келье, но никакой мысли не было, чтобы креститься.

      А второй раз он уже поместил меня в бывший капустный погреб, где хранилась прежде зелияница: квашеная капуста, огурцы. Этот погреб превратили в своеобразную гостиничку. Там были белёные стены, люк, сороконожки ползали, что меня ужасно угнетало: большие такие черные струились. Сижу, и вдруг открывается люк. Сапоги рыжие, стоптанные показываются, ряска старенькая: монашек спускается своеобразный, светленький лицом, с бутылкой вина. Это был архимандрит Таврион.