Любая из наших операций не проводится с ходу. Мы не налетаем на дом или объект с БТР и танками, не штурмуем его, как будто это Рейхстаг. Территория оцепляется, берётся под контроль, к подозреваемым обращаются с предложением выйти, сдаться, провести переговоры. И только тех, кто не желает сдаться, тех, кто отвечает огнём, — тех уничтожают.

     Повторяю, нет задачи всех убить и уничтожить. Бывали случаи, когда часть боевиков оказывалась уничтожена, другая решала сдаться, поднимала руки и выходила, их брали в плен и задерживали, никто не посягал на их жизнь, хотя этих людей вполне могли бы расстрелять в горячке боя, сославшись на экстремальную обстановку. Их не расстреляли, их задержали и препроводили в места заключения. Поэтому наряду со справедливыми нареканиями на наши органы, повторяю, существует целая кампания по их очернению, по давлению на них. В результате этой кампании оказывается психологическое давление на наши спецструктуры, а отдельные бандиты, напротив, возвеличиваются, предстают перед общественностью как герои, и такой же героической, мученической представляется та среда, в которой этот бандит жил и действовал. Эта семья и среда знали о том, что член их семьи бандит, что на нём кровь, но она ничего не сделала для того, чтобы отвадить его от этой преступной деятельности.

     Ежемесячно мы проводим совещания с правозащитниками, и я, обращаясь к ним, говорю: защищайте права всех. Защищайте права не только людей из леса, но и права милиционеров. Разве милиционер лишён этих прав, разве он — не человек? Бывает так, что проводится спец-операция, военные уходят, а на это место тут же прибывают правозащитники, предлагают людям, пострадавшим от такого рода спецоперации, расписать её в ужасных красках, "окровавить" её, рассказать, как таскали за волосы детей, как избивали женщин, рассказать о том, что туда приезжали звери и палачи, убеждают их это сделать, обещая за это награду.