- А мне с тобой в кафе сидеть понравилось, - заявила Милка, - девка эта, мороженщица, аж завидовала. Дескать, как же этой толстой корове - мне то есть! - удалось такого фраерка захавать.

Таран ничего такого за мороженщицей не приметил. Ему лично казалось, что эта девица дремала за стойкой, почитывая любовный роман, и на них с Милкой не смотрела. Однако Юрка понимал, что Милке будет приятно, если он согласится с ней.

- Насчет "коровы" ты это зря, - произнес Юрка. - У тебя фигура - дай боже всякой другой. Мне кто-то говорил, блин, что в Голландии был такой художник, который исключительно таких баб рисовал. Рубенс, кажется. Так вот, ты рубенсовская женщина.

- Мерси за комплимент! - хмыкнула Милка. - А я-то думала, что художники только худышек уважают. Между прочим, мне твоя Надька показывала свой портретик, который ты карандашом нарисовал. Очень клево! Похожа как две капли воды. Ты что, учился по этому делу, да?

- Нет, - отмахнулся Таран, немного поморщившись. - Это я так, баловался. Помнишь Дашку?

- Ну!

- Так вот, когда я был в нее влюблен как дурак и считал, блин, существом неземным, то пытался, типа того, подтянуться до ее уровня. Она же вся из себя интеллигентная была!- саркастически-безжалостно оскалился Юрка. - Ну, я тогда на гитаре играть научился, стишата сочинял, а заодно еще и рисовать пытался. В музеи и на выставки ходил, приглядывался, как тени кладут, чтоб объемно получалось, другое всякое... Штук сорок ее портретов карандашом начирикал. Так помаленьку и научился.

- Ни фига себе! - покачала головой Милка. - Должно быть, все-таки польза была от этой любви, раз в тебе такие таланты пробудились. А мне вот никто стихов не писал и портреты не рисовал. Только трахали, и все... Рубенс этот жив еще?

- Помер, - вздохнул Юрка, - я только забыл, в каком веке, шестнадцатом или семнадцатом.

- Жалко! А другим я точно не подойду. Взял бы да нарисовал меня, а? предложила Милка.