- Не веришь? Впрочем, ты мне вообще не веришь! А раз командиру солдат не верит, значит, кто-то из них никуда не годится... Наверное, я...

- Щоб я вам, товарищ генерал... Да сроду этого не було. Да я...

- Как же не было? - перебил Доватор. - Только что при всех заявил, что уходишь в партизаны, оставляешь своих товарищей, а раз так, значит, не доверяешь своему командиру! Ясно!

- Да не то, товарищ генерал! - решительней и смелей заговорил Шаповаленко. - Я же оттого, шо сердце болит. Всю ночь ехав и думав: куда идем? Пехота смеется. "Швыдче, кажуть, поезжайте, а то немцы догонят". Срамота! Нигде ни одного немца немае, а мы - силища така - идем без драки. Що таке!

Бойцы уже не улыбались. Каждый из них с такой же затаенной болью в сердце переживал нависшую над Родиной угрозу. Оставлять врагу села и города было невыносимо тяжело. Доватор отлично понимал это. Ему было еще тяжелей.

- Гитлеровцы хотят захватить столицу нашу - Москву, - проговорил он негромко. - А мы, советские люди, знаем, что такое для нас Москва. Мы идем защищать нашу столицу. Вот почему мы совершаем такие длительные марши. Мы не можем отдать фашистам Москвы. И никогда и никому не отдадим ее!

Все напряженно молчали. Захар Торба трясущимися руками, сам не замечая того, обрывал ременные кисточки темляка и машинально бросал их под ноги. Если бы ему вчера кто-нибудь сказал, что гитлеровцы подходят к Москве, он принял бы это за вранье, за насмешку. А сегодня это говорил сам Доватор!

- Ну как, Филипп Афанасьевич, в партизаны, значит? - после небольшой паузы спросил Лев Михайлович.

- Товарищ генерал, да разве я могу товарищей кинуть!

- Сегодня же отправлю. Передай коня и приходи в штаб, - с безоговорочной властностью в голосе заявил вдруг Доватор и, поднявшись, ушел.

- Ну вот, казак, хотел партизанничать, так ступай теперь, - укоряюще проговорил после ухода генерала Яша Воробьев. - Чекалдыкнул лишнюю чарочку, вот и выкинул коленце... А она, окаянная, как заиграет! Не только в партизаны, на гору Арарат воевать полезешь. Чалого-то кому препоручишь?