И когда в мартовском тридцать втором номере «Московских ведомостей» появилась краткая заметка «Письмо из Петербурга», где первой строкой были слова: «Гоголь умер! — какую русскую душу не потрясут эти слова?…», то бредовая недужная ночь России, схватив автора этой статьи, имевшую подпись «Т-в», за фалды бального фрака, посадила его на месяц под арест в части…

А две дамы из Петербурга беседовали по этому поводу меж собой:

— Да, вот так во фраке, прямо, и посадили автора на месяц под арест в часть!

— Но с Тургеневым обошлись, согласитесь, очень жестоко, — говорила другая с большим жаром, — и, во всяком случае, строго.

— Но ведь вы не знаете, — докладывал кто-то третий, кто хотел бы поквитаться с покойным и не только за «Тараса Бульбу», но и за непризнанного покойным великого Кобзаря, — он в своей статье называет Гоголя великим человеком!

— Не может быть!

— Уверяю вас!

— А! В таком случае я ничего не говорю. Je regrette,mais je comprends qu’ on avait du sevir (Я сожалею, но понимаю, что следовало строго наказать).

Этим надменным возгласом заклинаются духи. И глупость, и нанизывание слухов, самоопьяненной литературной критикой, с этого почти стершегося момента былой действительности начинается не только торжественным шествием произведений покойного во всем мире. Но содрагающая душу холодная, полная собственного трагизма история, без сострадания казнящая облик и весь настрой поведения покойного поэта русской земли, является и по сей день каждому. Его сверхмощный разбег произведений, задавая акробатические salto-mortale, еще не до конца явил миру глубинный дух гения, начертавшего на экране жизни беспримерные картины глупой человеческой комедии, ход которой приобретает трагические черты в наше время.

И в последующей недужной бредовой ночи России знакомцы гения, заламывая пальцы, руки, возводя очи «горе», визжа и ржа от удовольствия, вспоминали того, кого судьба послала им на их убогом жизненном пути, где благополучий было больше, чем страданий того, чья судьба и напряженная воля к мышлению, замкнутые в самом себе, из глубины собственного трагизма и сочащихся ран духа, развлекали их последней правдой жизни и пластичностью нового русского языка, когда они откушивали в мягкой постели фрукты и вино на ладони ночного столика.