И надпись пророка Иеремии, XX,3 на могильном камне поэта «Горьким словом моим посмеюся» является отражением при жизни его внутреннего естественного сознания, в котором переливался океан несказанной радости к ближнему, восходящий к точке состояния изнеможения и тоски, вырастающих в трагедию судьбы, где фантастические шутки, совершая возлияние невидимым силам, таят в себе великие и глубокие предчувствия.

Формула собственного величия, понятая им как amor fati, как любовь к судьбе, предначертанной ему свыше, лишь не на долгое время заглушало у него боль одиночества, разъедаемого начетничеством и равнодушием всего общества, в котором ему приходилось жить и работать, боль того бездонного страдания, когда он сам превращался в бога без сопротивления в свете его внутреннего видения, когда авторская исповедь и божественная литургия, создаваемые им как ответная реакция на бездонные страдания в одиночестве, творили в нем самом великую молитву, которая может быть кем-то и когда-то будет услышана.

Ничто не предвещало в этом человеке, отмеченном богом, ничто не предвещало и не говорило ему о существовании его божественного Духа, пока возложенная на него миссия после длительного морального кризиса не возникает как покрывало его внутренних духовных переживаний, порождающих поэтические образы как реалии величайшего Дон Кихота! И в этот миг он уже возжелал остановить ход глупой комедии жизни. Но не тут-то было. Чело древних икон, вознесенных им над суетой столичной одури, не только не было понято честными православными христианами, но и послужило для него тяжелой формой окрика, с их стороны оплевывающего и его самого, и ту свободу совести, о которой так пеклись славянофилы.