С этим связан самый грустный лейтмотив дружниковской прозы: разгадка есть смерть. Или так: смерть и есть разгадка. Буквально: момент смерти синхронен, тождествен прозрению. Сравните, как умирают редактор Макарцев в романе "Ангелы на кончике иглы" и актер Коромыслов в микроромане "Смерть царя Федора":
"Он вдруг догадался, что умирает..."
"Он понял, что играет смерть..."
То есть: только через смерть - выход из не понимающей себя жизни. Эта псевдожизнь, из который безумцы пытаются выбраться (куда? на кончик иглы?), есть смерть, и понимает это человек - только когда умирает.
Тупой конец иглы тонет в небытии, вязнет в дерьме, теряется в болотной бездони. Внутри того диссидентского сознания, которым пронизан главный роман Дружникова, из этой ситуации нет выхода. Только бегство. Вообще за пределы. За пределы системы, страны, действительности.
Я имею ввиду отнюдь не переселение "тела" из Старого Света в Новый: душа при таком переселении все равно остается на старом берегу (мне приходилось писать об этом, комментируя публицистику Дружникова: см. "Дружбу народов" в"--1 за 1997 год). Я имею в виду смену художественной системы.
Ответа нет ни на одном конце иглы, на которую нанизано действие романа; ответ есть в другом программном произведении Юрия Дружникова: в цикле новелл "Виза в позавчера". Собственно, это тоже роман - "роман в рассказах". История души, взятая не в сквозной систематике традиционного "идейного противостояния", а во фрагментарии традиционной же "исповеди о детстве и юности". Тут совершенно другая точка отсчета: ничего не рождено на кончике пера, все дано как непреложность. И никакого "сухого остатка": воздух повествования насыщен лирической влагой. Перед нами жизнь мальчика, искореженная войной, и именно жизнь, а не выморочное антибытие. Проза, сотканная из ужасов сиротства и эвакуационной нищеты, пронизана изнутри тем спокойным достоинством, которое абсолютно несовместимо с профессиональным попрошайничеством бабки Агафьи. Есть, знаете ли, разница между нищетой, в которой вырастает сирота военных лет, пытающийся сберечь завещанную отцом скрипку, и нищенством как образом жизни.