Только понадобилось для этого Дружникову символически изъять этот душевный мир - из того. Изъять начисто. Он поставил "сигнальный фонарь": объявил своего героя "нездешним". То есть, немцем в старинном, лингвистическом смысле слова. То есть, он дал своему русскому герою фамилию Немец. Изъял из мнимой реальности. И тогда напиталась эта жизнь духом. Не диссидентским -- другим.

"Виза в позавчера", разумеется, не была опубликована в СССР. Разве что фрагменты. Но если "Ангелы на кончике иглы" были запрещены "за дело", то автобиографический роман Дружникова уперся в чистую невменяемость. Эта вещь могла бы украсить словесность, которая ее отвергла. Это замечательная автобиография души того поколения "детей войны", которых я называю "последними идеалистами". И это -- ответ на вопрос, поставленный в "Ангелах". Вопрос такой: откуда берется ложь, когда кроме лжи нет ничего и каждое слово надо понимать навыворот, аправдой владеют только циники?

В "Ангелах на кончике иглы" ответа нет, потому что ложь тотальна, и иная точка отсчета невозможна. В "Визе в позавчера" тоже нет ответа -логического, но есть жизнеощущение, которое снимает вопрос, переводит его в другое измерение, дает нам иную точку отсчета. Как проницательно заметил в "Новом русском слове" критик Вл. Свирский, "Дружников-художник спорит с Дружниковым-диссидентом". Хороший спор.

О чисто художественном базисе "Ангелов на кончике иглы" мы уже говорили (ангелы висят в пустоте, хотя думают, что сидят на игле, -- это у них род наркотика). Теперь - о художественном базисе "Визы в позавчера" и дружниковских микророманов.

Попробую ввести современного читателя в ситуацию "Уроков молчания" (не знаю, смогу ли; тут слишком личное; я сам пережил это шестьдесят с лишним лет назад: в эвакуации вымороженный класс, учительница в пальто, пар изо рта, страх похоронок.