— Но я не хочу воевать! — заорал я, уже догадываясь, что со мной произошло что-то ужасное, что я основательно вляпался в пренеприятную историю.

— А мы что, по-твоему, мы очень хотим воевать? — спросили меня дружным хором все, кто был на платформе.

— И потом, ты обещал, Костя Голубев. Ты контракт на два года подписал, — сказал ещё один из ехавших со мной кавказцев.

И он показал мне контракт, скрепленный моей подписью, в котором я соглашался добровольно воевать два года в армии республики Армения. Что мне оставалось делать?

Они были правы. Мой поезд на Москву отправлялся только через два года. Мне дали автомат, и два года я отвоевал против азербайджанцев. Потом, когда я уже собирался ехать домой и считал дни, меня взяли в плен азербайджанцы, и я ещё год воевал против армян, иначе бы меня расстреляли.

Потом я убежал, но на этот раз меня поймали армяне, и мне пришлось ещё год воевать, на этот раз опять против азербайджанцев…

Потом я встретил одного из тех армян, которые привезли меня сюда, предварительно напоив меня и подписав со мной контракт.

Я спросил его, когда, черт возьми, закончится эта гребаная война. Он посмотрел на меня, раздвинув брови, и ответил:

— В Нагорном Карабахе, брат, война — это не война, это — образ жизни. Здесь война никогда не кончится. А ты, ара, почему ещё домой до сих пор не уехал?

Я ему все рассказал, и он отвез меня в аэропорт, мне даже дали на дорогу приличные деньги, которые я заработал войной. И я улетел в Москву.

В Москве в целом все было так же, как и прежде, только зареставрировали её в тупом усердии так, что порой казалось, что я в чужом городе, или в наспех выкрашенной потемкинской деревне. Устроиться по специальности за это время стало ещё труднее, да и заработков моя специальность не сулила, надо было пораньше суетиться, а теперь что рыпаться — только и есть у меня за душой, что диплом в кармане.