У меня наступил разлад с жизнью. Она шла вперед, отсчитывая годы, а я покорно шел назад, так до сих пор никем и не став.

Короче, я начал крепко пить. Удовольствие это по нашим временам не из дешевых, так что деньги, заработанные на войне, и на которые я собирался прожить до тех пор, пока не подыщу подходящую работу, растаяли как дым, и я стал потихоньку продавать из дома вещи, книги, из тех, что ещё пользовались спросом.

Стал подрабатывать где попало, уже не выбирая, не гнушаясь никакой, самой черной и грязной работой, и стал приводить домой кого попало, тоже никем не гнушаясь. Даже присутствие в доме молодой жены меня не останавливало.

Насмотревшись на все это, Маша сказала, что она могла меня ждать из армии, могла ждать меня четыре года с войны. И что она готова, если будет нужно, ждать ещё столько же, но ждать меня каждый вечер, не зная, в каком я приду виде и с кем, она не хочет. Потому что каждый вечер к ней приходит другой человек, а не её муж — Костя Голубев.

Вот так мы и разошлись.

Она сказала, что если я захочу, то легко найду её, но сначала я должен выиграть войну с самим собой. А она будет ждать меня с этой войны сколько угодно. Еще она сказала, что всегда готова мне помочь, но я сам не хочу этого, а просто вот так смотреть изо дня в день на то, как я погибаю у неё на глазах, она не желает. И что я знаю, где её найти, она будет жить все там же, в доме напротив. И она ушла…

Глава третья

Вот такие были у меня дела житейские, когда мне позвонил Сережка Брагин, и мы отправились отмечать десятилетие окончания нашей альма матер, незабвенной «бауманки», под Рязань, в уютный деревенский домик, умело и со вкусом переделанный под дачу, которая принадлежала невесте моего друга и бывшего сокурсника Лешки Волгина, красавице восточного типа, черноволосой Гале, очень правильно, но не очень уверенно говорившей по-русски.