— Ну что там? — послышался напряженный голос сверху. — Что с машиной? Живы пассажиры?

Я обернулся и увидел Лешку и Сергея, которые спускались ко мне по откосу, скользя и размахивая руками, как канатоходцы на проволоке под куполом цирка.

— В машине один, — отозвался я. — Водитель, он погиб. Смотрите вокруг, кажется, ещё один вылетел через ветровое стекло. Если это так, то случилось это после удара машины о бетонные плиты, так что он должен быть где-то здесь. Ищите, возможно, был ещё кто-то. Им, наверное, нужна помощь.

Они стали ходить кругами возле разбитой машины, высвечивая фонариками под ногами, а я обошел машину, и полез на плиты, в которые врезалась многострадальная девятка. На плитах никого не было. Второй пассажир девятки оказался придавленным между плитами и машиной. Я с трудом, да и то случайно, увидел его с плит.

Ему не повезло ещё больше, чем первому. Он умер не сразу. Он вылетел через ветровое стекло, но упал прямо на плиты, сполз по ним вниз и вот тут в плюс ко всему, его сверху придавил катившийся следом автомобиль. Я увидел только торчащую из-под машины окровавленную руку с такой же массивной золотой цепочкой, как у первого. Толстые эти цепочки, кожанки и короткие стрижки пассажиров, все это вкупе мне очень не понравилось, навеяло некие грустные ассоциации, и вызвали во мне некоторое внутреннее нехорошее предчувствие. Я на таких ребятишек во время своей работы в кабаке и в казино насмотрелся, чтобы достаточно точно определить их классовую, далеко не пролетарскую, принадлежность. Вот только машина как-то не соответствовала их имиджу.

— Леша! Сергей! — позвал я. — Идите ко мне. Я нашел второго пассажира. Он здесь, под машиной. Его придавило.

— Живой?! — хором откликнулись мои друзья, с надеждой в голосах.

— Кто его знает. Вряд ли, — разочаровал я их. — Но тащите скорее домкрат, попробуем вытащить, может и жив, хотя маловероятно.