Он стоял перед солдатами твердо, широко ставя короткие ноги, даже не шелохнулся, когда буксир зарылся в волну и лег на борт.

- Качает, - кисло произнес солдатик, морща белесые, едва заметные на бледном лице брови. - Баллов на шесть задает...

- Баллов на шесть?! Да на море полный штиль. Понимаешь?

- Понимаю, - кивнул белесый. - Я укачался, а травишь ты.

- Не теряешься, - миролюбиво одобрил матрос. - Давай знакомиться. Тебя как звать?

- Камолов Василий. Сын собственных родителей. А тебя?

- Богданов Александр. Меньшой.

- А есть еще большой? - рассмеялся белесый солдатик.

- А как же! Неужто все Богдановы малого водоизмещения...

Смех, что огонек в лесу, - в корму потянулись пассажиры,

- Иди, Алеша, к хлопцам, повеселись, - сказал Шустров юнге, не отходившему от него ни на шаг.

Алеша мигом очутился возле матросика малого водоизмещения, все уже звали его попросту Богданычем.

Богданыч шутил, смешил непривычных к морю вояк, а белесый солдатик настолько ожил, что затянул даже песню. Пели разное - и про "Катюшу", и "Ревела буря", и, конечно, про кочегара - слова Алеше знакомые, но одно дело слушать дома: "Увидел на миг ослепительный свет, упал, сердце больше не билось", а другое - в море, среди синих льдин и свинцово-тяжелых волн, где, возможно, покоится и мичман Горденко...

- Дробь! - прервал певцов Богданыч, словно угадав печаль юнги. - В лыжном отряде мы по-другому пели, - и затянул сиплым, простуженным тенорком: "Раскинулись ели широко, в снегу, как в халатах, стоят"...

- Отставить! - прервал белесый солдат безголосого запевалу. - Это пародия, а не песня.

- Не пародия, а песня отряда Гранина. - Богданыч привлек Алешу к себе. Ну что, юнга, слыхал про Гранина?

- Слыхал. Капитан с черной бородой.

- У-у-у, страшная бородища... - смешно показал Богданыч. - Длинная. Как у Черномора.