Этот Гакенфельт Бахметьеву не понравился с первой же встречи. Слишком он был прилизан, слишком любил всякие чисто русские словечки и показное благодушие.

- Чижук, душа моя, - продолжал Гакенфельт, на этот раз обращаясь к кают-компанейскому вестовому. - Покорно прошу поторопиться.

Следовало сменить белый китель и вообще привести себя в порядок, а опаздывать не хотелось, чтобы не нарваться на какое-нибудь ласковое замечание Гакенфельта. В спешке Бахметьев сломал в волосах гребенку, оцарапал голову и негромко выругался.

- Чем могу помочь, Василий Андреевич? - спросил из кают-компании проклятый Гакенфельт.

- Спасибо, я сейчас. - Воды в умывальнике не оказалось, потому что мыться в доке не полагается, а бутылка одеколону выскользнула из рук и, ударившись о раковину, разбилась.

- Ай-ай-ай! - посочувствовал появившийся в дверях Гакенфельт. - Не надо так торопиться, вот что я вам скажу.

Бахметьев пробормотал нечто невнятное и неизвестно зачем вытер сухие руки о грязный китель. Потом с мрачным лицом двинулся прямо на Гакенфельта.

- Разрешите?

- Прошу, прошу. - И, посторонившись, Гакенфельт улыбнулся углами губ.

Алексей Петрович Константинов уже сидел за столом и потирал руки. И так же потирал руки сидевший рядом с ним старший механик Нестеров и стремительно севший напротив мичман Аренский.

Не знаю почему, но подобное потирание рук неизбежно предшествует всякому кают-компанейскому обеду. Надо полагать, что оно способствует выделению желудочного сока.

- Твои кочегары завели себе кобелька, - обращаясь к Нестерову, сказал Константинов. - Я им разрешил.

- Видал, - отозвался Нестеров. - Собака - это хорошо.

- Кобелек черненький и вертлявый, - продолжал Константинов. - Они назвали его "Распутин" и повесили ему на шею медаль за трехсотлетие дома Романовых на соответственной бело-желто-черной ленте.