Это тоже было неплохое практическое занятие. Служить, как Аренский, явно не стоило.

7

Убежденный черноморец Степа Овцын вышел служить на Балтику из очень высоких и торжественных соображений.

- Ты понимаешь, - сказал он Бахметьеву, - у нас в Севастополе все прошло спокойно. А здесь - Кронштадт и Гельсингфорс, понимаешь?

- Пока что нет, - ответил Бахметьев. - Кронштадт и Гельсингфорс всегда здесь были.

Разговор происходил в каюте Бахметьева и сопровождался глухим шумом винтов, дребезжанием стаканов в буфете кают-компании и шумом воды за бортом.

Взъерошенный Овцын вскочил с койки и, поскользнувшись, схватился за полку.

- Как не понимаешь? Забыл здешние события? Убийства и весь ужас? Потому-то я сюда и пошел!

Бахметьев невольно улыбнулся. Милейший Степа абсолютно ничего не понимал во всем, что происходило, и решил принести себя в жертву. Как это было на него похоже!

- Боюсь, что ты разочаруешься. Здесь больше никого не убивают и не собираются в дальнейшем.

- Ну вот! - И обиженный Овцын снова сел. - Как будто я этого хочу! Да ты пойми: я просто должен был пойти туда, где трудно.

- Трудно? - спросил Бахметьев и задумался,

Почему получалось так, что в разговоре со Степой он чувствовал себя чуть ли не стариком, а перед всеми остальными людьми на миноносце, в том числе и перед командой, был форменным мальчишкой?

И еще: почему старшие гардемарины в корпусе выглядели значительно солиднее, чем мичманы во флоте? Между обоими этими явлениями была какая-то связь, но отыскать ее он сейчас не мог.

- Нет, Степанчик, здесь вовсе не трудно. - Волна, хлестнув по борту, темно-зеленой тенью перекрыла иллюминатор.- Только, увы, жарковато и нельзя устроить сквозняк. Зальет.

Степа заморгал глазами и стал совсем похожим на опечаленную овцу. Нужно было срочно его утешить.