Тобиас обвел взглядом беспорядочные нагромождения старой ломаной мебели и мусора. Пергола наполовину обрушилась, дикий виноград засох. Никто не сметал в кучу опавшие листья каштана, контейнер для мусора явно давно уже не выставлялся на улицу — рядом с ним успела вырасти зловонная гора полиэтиленовых мешков с мусором. Как родители могли жить здесь? Тобиас почувствовал, что его покидают последние крохи мужества, с которыми он сюда приехал. Он медленно прошел сквозь этот хаос к крыльцу дома, поднял руку и нажал на кнопку звонка. Сердце его билось уже у самого горла, когда дверь нерешительно приоткрылась. При виде отца на глаза у него навернулись слезы, и в то же время он почувствовал, как в груди закипает злость — на себя и на людей, бросивших его родителей на произвол судьбы, когда он сел в тюрьму.

— Тобиас!..

Осунувшееся лицо Хартмута Сарториуса, не имевшего ничего общего с прежним Сарториусом, живым, уверенным в себе человеком, осветила слабая улыбка. Некогда густые темные волосы поседели и заметно поредели. Сгорбленная фигура красноречиво говорила о том, как тяжело было бремя, взваленное на него жизнью.

— Я… хотел тут немного навести порядок, но мне не удалось отпроситься с работы и…

Он замолчал, улыбка на его лице погасла, он просто стоял сломленным стариком перед сыном, пристыженно избегая его взгляда, потому что сознавал неприглядность представшего ему зрелища. Тобиас не выдержал, это было выше его сил. Он неловко обнял этого чужого, изможденного, бесцветного человека, в котором лишь с трудом узнал отца. Через несколько минут они смущенно сидели друг против друга за кухонным столом. Им надо было столько сказать друг другу, но при этом любое слово казалось кощунством. Пестрая клеенка на столе была усеяна крошками, окна заросли грязью, засохший цветок в горшке на подоконнике уже давно проиграл свою отчаянную битву за жизнь. В кухне было сыро и неуютно, пахло прокисшим молоком и застарелым сигаретным дымом. Со дня его ареста шестнадцатого сентября 1997 года здесь не переставили ни один стул, не перевесили ни одну картину. Но тогда здесь все сверкало чистотой, было светло и уютно; его мать была хорошая хозяйка. Как она могла допустить такую разруху?