Несомненно, что качественный состав нашей интеллигенции никуда не годится (быстрое развитие и затем прекращение совершенствования или даже регресс, тогда как у западноевропейской — более медленное, но несомненно более стойкое развитие). Вообще наша интеллигенция своей скороспелостью и быстрым заканчиванием умственного роста носит характерные признаки низкой культуры: на более быстрый темп развития ума у детей дикарей имеется ряд указаний, этим же характеризуются и женщины, скорее прекращающие (как общее правило) свое умственное развитие, чем мужчины. Отсюда мне кажется несомненным, что средством к поднятию нашей культуры может быть не увеличение числа учебных заведений (вернее, не только увеличение, так как увеличение числа, конечно, необходимо), а радикальнейшая реформа их в смысле уничтожения перегруженности, создающей только лишние кадры поверхностных и самонадеянных недоучек. Конечно, реформа школ сумеет только уничтожить тормозящие элементы в существующей организации, но не даст еще сама выдающихся культурных деятелей, которые появляются сами собой в определенное время. Это появление крупных гениев в определенное время и в определенной нации представляет из себя удивительную загадку: например, расцвет живописи в свое время в Голландии и Италии, обилие музыкальных гениев в Германии при бедности талантами в области изобразительных искусств. Эти примеры мне сообщил Гурвич, который, как это ни странно, разделает высказываемое многими мнение, что евреи богаты талантами, но не имеют гениев. Мне кажется, что в данном случае (как и во многих других) еврейство разделяет судьбу русского народа, который выдвинул первоклассные величины в сущности только примерно в середине XIX столетия. С этого же времени и еврейство выделило ряд светил первой величины (К. Маркс, Герц, Бергсон, Эйнштейн, Минковский, Кантор; относительно четырех последних у меня нет твердой уверенности, что они евреи) и, видимо, отсутствие гениальных людей до середины XIX века (если не считать Спинозы и проблематической принадлежности Коперника к евреям), объясняется тем, что «еще не пробил час».