Что же здесь романтического? Что вообще называет Вишневский романтикой? Это - способность самого автора и его героев быть выше личных забот, выше частностей, как бы значительны они ни были, выше голода, это значит - жить, дышать судьбой страны, ее народа, с единственной задачей победить.

Кроме пьес, Вишневский пишет сценарий фильма о Ленинграде, очерки для "Правды"; он работает, размышляет о послевоенной литературе, о гуманности советских людей, о быте, мечтает о реорганизации преподавания русского языка в школе. И - о тишине кабинета, о солнечном пляже и пении птиц в лесу, - об этом мы узнаем исключительно из дневников. Из них же мы узнаем также, что войну, кровь, разрушения, страдания Вишневский воспринимал как явления аморальные; он подчинялся законам войны ради того, чтоб люди хотя бы в будущем могли радоваться жизни.

Тоска о тишине, о природе в сочетании с привычным для нас, устоявшимся обликом Вишневского - человека военного до мозга костей, далекого от каких бы то ни было сентиментов - вдруг приоткрывает завесу над его глубоко спрятанными душевными струнами, нежными и чуткими ко всему прекрасному, что дарует природа человеку в нормальной жизни.

И все же он трезво сообщает:

"Жизнь жестче, грубее, чем я ее вижу, и во сто раз грубее, чем я пишу".

Вс. Вишневский пробыл в Ленинграде "40 месяцев и 10 дней", как записал он сам 1 ноября 1944 года.

Из лаконичных, строгих записей дневников постепенно вырисовывается облик их автора той поры: весь в напряжении, в биении сердца и мысли, только об одном: "Россия, милая!" 30 ноября 1941 года он пишет: "Летчики едят, пьют, шумят... А потом все в бой, может быть, на смерть... Мои милые, родные!"

В этой записи - весь Вишневский, потому что в ней, такой коротенькой, есть все, присущее его богатой натуре: и любовь, и сострадание, и долг.